– Удивительный дом. Ваша семья всегда здесь жила?>. Результат был, несомненно, довольно специфический, и все же дом имел тонкое очарование некрасивой, но чертовски обаятельной женщины.

– Вот это да! – с благоговением произнесла София, вылезая из «эм-джи».

Они вошли в холл, и ее постигло разочарование – вместо ожидаемой роскоши здесь царила институтская атмосфера: голые стены, пустынные коридоры, двери с табличками «Экзаменационная», «Помощник директора» и торопливый стук пишущих машинок за ними.

– Вам надо согреться, – сказал Руфус.

Он провел ее в небольшую комнату с окнами на реку, и София попала в мир комичных и экстравагантных причуд старины: на фоне малиновых обоев ослепительно белые фарфоровые головы фараонов и пергаментные свитки с пестрыми рисунками казались совершенно нелепыми, картину дополняли палисандровые стулья, дубовый стол, инкрустированный эбеновой древесиной, и пушистый ковер с узором, похожим на чертежи Пифагора.

– Шерри, – объявил Руфус, уже успевший достать графин из буфета. Он наполнил бокал, подал его девушке и поднес зажигалку к ее сигарете.

– Спасибо.

Шерри был великолепным. Первый глоток вызвал пощипывание в горле, второй пробрал жаром до самых кончиков пальцев продрогших ног. Взбодрившись, София вновь огляделась.

– С тех пор как Генри Ленчерд, банкир и отец Уильяма, основателя Фонда, построил этот особняк. Я часто задумывался, не было ли старому Уильяму немного не по себе в этом языческом окружении. Но, будучи образцом сыновней почтительности, он никогда не пытался что-либо изменить. – Руфус с улыбкой взглянул на Софию – ее лицо выражало озадаченную сосредоточенность. – Как глупо с моей стороны! Вы, наверное, не понимаете, о ком идет речь.

– Нет, я понимаю. Уильям Ленчерд… Он, кажется, был другом лорда Шефтсбери? <Шефтсбери, лорд Энтони (1801 – 1885) – английский филантроп.>