Елизавета взяла меня на колени, а потом смахнула слезы, опять покатившиеся по ее щекам.

– Никому не говори, что ты видела, как я плачу. Даже Мами или Гастону, – попросила она.

И я обещала, что никому не скажу ни о ее слезах, ни вообще о нашем разговоре.

– Наша мать рассердилась бы на меня, – пояснила Елизавета. – Она считает, что очень удачно выдает меня замуж, привлекая Испанию на сторону Франции, однако кое-кто весьма недоволен таким поворотом событий.

– И кто же? – полюбопытствовала я.

– Гугеноты, – заявила Елизавета.

– Гугеноты! Какое им дело до твоего замужества? – удивилась я.

Она обхватила мое лицо ладонями и поцеловала меня. Это было редким проявлением чувств…

– Ты еще так мала, – сказала Елизавета. – Ты и знать не знаешь, что творится там.

– Где там? – не поняла я.

– В городе… И в мире… За стенами дворца. А впрочем – тебе еще рано думать об этом. Всему свое время, – заявила моя сестра.

Она поднялась и, расправив платье, снова превратилась в ту Елизавету, которую я знала; передо мной опять была девица, склонная с пренебрежением относиться к своей несмышленой сестренке.

– Теперь беги, дорогая, – приказала она, – и забудь, о чем я тебе говорила.

Но, конечно же, я ничего не собиралась забывать. Раз двадцать я едва не проболталась Мами и Гастону. Мне было страшно трудно держать язык за зубами. Зная то, о чем окружающие даже не догадывались, я ощущала свое превосходство, однако помнила о своем обещании и молчала.

Впрочем, мне не пришлось долго хранить сей секрет. Через несколько дней после моего разговора с Елизаветой в детскую зашла наша мать. Мы с Гастоном приветствовали ее по всем правилам этикета, а когда она протянула нам свою руку, мы приблизились, поцеловали матери пальцы и замерли рядом с ней. Вскоре я поймала себя на том, что пристально разглядываю ее грудь, которая всегда завораживала меня. Ни у кого еще не видела я столь внушительного бюста, разительно отличавшего мою мать от плоской, как доска, мадам де Монглат.