- Массовое убийство никому не может казаться правым делом, - заявил маленький священник.

- Бомбардировка Парижа была именно таким массовым убийством, - ответил Фленниген, - и тем не менее весь цивилизованный мир спокойно созерцал его, заменив страшное слово "убийство" более благозвучным словом "война". Немцам это массовое убийство казалось правым делом - почему же применение динамита не может быть правым делом в глазах фениев?

- Во всяком случае, до сих пор они бахвалились впустую, - заметил капитан.

- Прошу прощения, - возразил Фленниген, - но разве известно, что вызвало гибель "Доттереля"? В Америке мне приходилось говорить с весьма осведомленными лицами, которые утверждали, что на пароходе была спрятана в угле адская машина.

- Это ложь, - ответил капитан. - На суде было доказано, что пароход погиб от взрыва угольного газа. Но давайте говорить о чем-нибудь другом, а то я боюсь, что дамы не смогут заснуть.

И разговор перешел на прежние темы.

Во время этой маленькой дискуссии Фленниген высказал свое мнение учтиво, но с такой убежденностью, какой я от него не ожидал. Я невольно восхищался человеком, который накануне решительного шага с таким самообладанием говорил о предмете, столь близко его касавшемся. Как я уже упоминал, он изрядно выпил, но хотя его бледные щеки окрасились легким румянцем, он сохранял свою обычную сдержанность. Когда беседа перешла на другие темы, он замолчал и погрузился в глубокую задумчивость.

Во мне боролись самые противоречивые чувства. Как поступить? Встать и разоблачить их перед пассажирами и капитаном? Или попросить капитана уделить мне несколько минут для разговора наедине у него в каюте и рассказать ему все? Я уже почти решился на это, но тут на меня опять напала робость. В конце концов могло же выйти недоразумение.