Виолетта лежала на одной из дюжины коек и ежилась под тоненьким казенным одеялом. Полицейские отволокли ее в ближайший работный дом.

Виолетта отбивалась, как бешеная собака. И ее не пощадили. Ей дали тумаков и бросили в карцер, как нашкодившую дворняжку. Ее не только отправили в эту богадельню, но и подвергли еще одному чудовищному унижению. С девочки сорвали лохмотья и заставили стоять голой под ледяным взглядом директора работного дома и двух его подчиненных. Лохмотья ее подобрали и выбросили и только после этого с удивлением обнаружили, что она не мальчишка. Тогда ей бросили какую-то прохудившуюся простыню грязно-серого цвета, ее старые и рваные носки и не менее дрянные ботинки. На ужин Виолетте выдали миску жидкого супа и краюшку хлеба.

Виолетта была раздавлена. Как могло такое случиться с ней? Работный дом — это хуже, чем смерть. Она не раз слышала, что если тебя упекли в этот ад, то обратно уже не выбраться. Сквозь стены работного дома не выйти в город даже в воскресенье, чтобы постоять во время службы в церкви. Виолетту трясло — не от холода и не оттого, что она была голодна, — а оттого, что ей было одиноко и страшно и очень хотелось в Сент-Джилс, к Ральфу.

Девочка подняла глаза к потолку. Когда-то он был белым, но с годами краска выцвела, и теперь потолок был грязно-желтым. Виолетта крепилась, но слезы не уходили. Интересно, где теперь Ральф? Ему-то удалось выскочить из-под колес кареты и убежать. Ему удалось отделаться от полицейских. Наверное, он спит на том самом крыльце в Сент-Джилсе, где обычно они устраивались на ночь вдвоем. Увидит ли она его когда-нибудь снова?

Виолетта свернулась калачиком и попыталась уснуть, но вместо долгожданного сна ей привиделись дамы в роскошных туалетах, молодой человек в черном вечернем костюме, пудинг и запеченная баранья нога, брошенные прямо на траву. Девочка всхлипнула. Всхлипы перешли в безутешные рыданья. Виолетта плакала до изнеможения. Она успокоилась только тогда, когда от усталости не могла даже пискнуть.