Жгите церкви к всем чертям!

Жгите церкви к всем чертям!

Жгите церкви к всем чертям!

Жгите церкви к всем чертям!

Неожиданно успокоенный сим откровением, Билко поставил песню еще раз, потом протопал на кухню – проверить кастрюлю – и ради эксперимента по пути присосался к бычку. Опять, блядь, потух. Он прикурил от горелки и выключил газ. Должно быть, готовчинский. Спустив рукава, он накрыл кастрюлю какой-то уж слишком не подходящей крышкой, а затем, с косяком во рту, со слезящимися от дыма глазами, он вылил в раковину грязную от дезинфектора воду. Она была цвета куриного супа и пахла больничным сортиром, но ебать всех чертей, подумал он, заглянувши в кастрюлю, когда пар рассеялся – трюк-то в натуре охуительно удался!

Дэб и вся ее кодла тоже смотрели телик. Похмелье ее как рукой сняло, и она учинила бурную активность, вспомнив, КАКИЕ фотокопии она наделала вчера в колледже. Она спиздила книжку об Остине Османе Спэре из тамошней библиотеки, так как решила, что его зарисовки автоматических духов были охуенно круты. Она увеличила один из них во много раз на библиотечном фотокопере, так что наружу вылезло около пятидесяти листов бумаги – будто гигантская ебаная мозаика – и они с Тиш потеряли примерно час жизни на то, чтоб их склеить и повесить а стену; это был пиздец какой медленный процесс. Картина была похожа на безликого монстра, восстающего из Геенны, и надо сказать, очень круто смотрелась, оттеняя софу. Когда они кончили маяться этой дурью, Тиш пошла в магазин, Сэл пошла в ванну, а Дэб пошла докурить последнюю штуку «Черного Собрания».

– Ебаный в рот! Смотри, чо творится, – сказала Сэл, войдя в комнату и одной рукой грубо ткнув в телевизор, а другой рукой нежно гладя свой свежевыстиранный ирокез. Она заржала, надевая свои охуенные бусы из странных рунических четок с черепом птицы посередине, которые обнаружила в прошлом году, собирая грибы: