Через две минуты после того, как я решила, что попрощаюсь с этим штатом навсегда, подъехал голубой пикап и, завизжав тормозами, остановился напротив нас. Я говорю «нас» условно. Пикап остановился так, чтобы шофер мог видеть Руфь. Я и щенки — перегревшиеся, уставшие, замученные, сидящие на чемоданах Руфи — уставились на покрышки и на облезлую краску кузова грузовика.

Я посмотрела на Руфь и поняла, что возраст шофера, должно быть, где-то между половой зрелостью и мужской менопаузой, потому что, как только она нагнулась к кабине, недовольство сменилось кокетливым взглядом.

— Вы — мистер Таггерт? — промурлыкала она.

Я тоже желала бы мурлыкать. Даже если бы правил сам Мэл Гибсон, я еще, возможно, сказала бы: «Вы опоздали».

Мужской голос загремел из грузовика, и я прямо-таки прочувствовала его мужественность. Или шофером был большой, как гора, мужчина, потомственный ковбой, или же они натренировали быков водить машины.

Руфь похлопала ресницами и сказала:

— Нет, это не вы опоздали, это мы прибыли рано.

Омерзительно!

— Конечно, мы вас простим, правда, девочки? — спросила Руфь, глядя на нас влюбленными глазами. Меня не называли девочкой так много лет, что мне такое обращение почти понравилось.

Дверца кабины со стороны шофера открылась, и я увидела перед собой танковые гусеницы, грязные гусеницы мужские гусеницы — облегченного типа. Да, они прислали мужчину огромного роста. Все еще раздраженная, с мыслью о том, есть ли в этом забытом Богом и людьми городке место, откуда отходит Американский экспресс, чтобы отсюда выбраться, я наблюдала за его ногами — как он шагает вокруг грузовичка. На нем были ковбойские сапоги, но не из экзотической кожи, и выглядели они так, как будто в них славно потрудились. Месили коровьи лепешки, что ли?