Наше социальное положение не имело много общего, чтобы нам было о чем разговаривать.

Руфь была высокого роста, с массой густых, темных и послушных ее воле волос. Она прекрасно одевалась: даже одетая в спортивный свитер, всегда закутывала горло шарфом от Эрме. Сопровождали ее девушки с плохой кожей, лишним весом и обалдевшими глазами. Они постоянно менялись: девушки быстро уставали от очарования Руфи, от обожания Руфи…

Всегда уткнувшись в книгу, я только наблюдала за Руфью — издалека… ну хорошо, в общем, наблюдала с завистью, фантазируя, что сейчас я — гадкий утенок, а в некий день я на фут подрасту, у меня начнут виться волосы, и в компании я буду иметь успех и перестану говорить бестактно и невпопад. Я и представить не могла, что она подозревала о моем существовании.

Надо сказать, я Руфь недооценила. Любую женщину, которая смогла сделать блестящую карьеру к тридцати годам никогда нельзя недооценивать.

Она мне позвонила и сказала, что гордится моими успехами, что следит за моей карьерой многие годы, что она сильно завидовала мне в колледже.

— В самом деле? — спросила я, как ребенок, широко раскрыв глаза. — Ты завидовала мне?

Понимая, что все, что она наболтала, — чушь, я все равно была польщена. Потом она поведала мне, что обычно следила за мной в школе и привыкла к тому, что меня уважали другие студенты. В то время как я запомнила только людей, пытающихся заставить меня писать за них статьи. Но Руфи, видимо, хотелось курить свой фимиам, ну что ж, я не возражала. Чего народ не понимает в писателях, так это того, что они жаждут одобрения, отчаянно жаждут. Ребенком я опробовала все на свете, чтобы заслужить одобрение моего отца: я отлично училась, выполняла девяносто процентов домашних дел. Я была любознательной, когда думала, что он хочет, чтобы мне было интересно, и изображала равнодушие, когда считала, что так надо.