Читаю и перечитываю дневник Фрэнни. Его открывают строки, полные надежды и легкой иронии:
«Пожалуй, скоро я отправлюсь в путешествие. Со мной происходит что-то прекрасное, я чувствую себя заново рожденной, и все это благодаря Майклу. Он видит во мне то, чего никогда не видели другие, заставляет меня чувствовать то, чего я никогда не чувствовала. Да, я меняюсь. Я отчаянно хочу расстаться со своей скучной и спокойной жизнью, дать наконец волю собственным страстям, безоглядно отдаться Майклу, предоставить ему полную власть над собой. Вчера вечером он обещал взять меня туда, где я никогда не бывала. „Галапагосские острова? — спросила я у него. — Гавайи?“ — понимая, однако, что он имеет в виду не географию. О Майкл! Я не смела и мечтать о таком, как ты!»
Такое вот восторженное начало, полное надежды и радости. Обещанное путешествие оказалось, однако, вовсе не столь уж безобидным. Началось оно как сказка — описания ее первых сексуальных опытов с М. читаются как красивый роман, — а кончилось кошмаром, когда Фрэнни оказалась в руках изощренного садиста. Ее ждало путешествие в ад!
Я посвящаю эту историю памяти Фрэнни и пишу ее потому, что у меня нет выбора, — это стало для меня навязчивой идеей. Подобно конрадовскому Марлоу, подобно Старому Моряку у Колриджа, я должна об этом рассказать. Писатели не выбирают для себя тем — темы их выбирают. Я рассказываю историю Фрэнни потому, что она не может сама ее рассказать; я рассказываю ее историю для того, чтобы изобличить М., то есть сделать то, чего полиция сделать не сумела. Мы живем в обществе, где люди несут ответственность за свои поступки, и М. тоже должен ответить за свои. Он взял Фрэнни в дьявольское путешествие, из которого она так и не вернулась. Мне тоже придется в него отправиться, но я прожила на свете дольше, чем моя сестра, и если я и не умнее ее, то уж наверняка опытнее; так что конец у этого путешествия будет другой — и для М., и для меня.