Его тело сотрясала редкая дрожь, так что казалось, будто он старается не допустить, чтобы холод победил. Его одежда пропиталась влагой и грязью и липла к его телу, повторяя все его контуры. Он наверняка страшно замерз. Любой человек, пытающийся вызвать сочувствие к себе, постарался бы подчеркнуть свои страдания.

А незнакомец сдерживался, с такой силой стискивая зубы, что кожа на скулах натянулась. Он посмотрел на свои окровавленные пальцы, определяя, сколько крови он потерял, сколько времени ему осталось. Непослушная прядь волос прилипла к бледному лбу.

Она стиснула кочергу еще сильнее.

Он вздохнул, словно с сожалением признавая, что у него ничего не получается, но все-таки предпринял еще одну попытку убедить ее:

— Послушайте, я понимаю, что у вас нет причин впустить меня в дом. Незнакомых мужчин ночью вообще в дом впускать нельзя. Особенно когда вы одна.

— А кто говорит, что я вас впускаю? — Она отступила еще на шаг. — И кто говорит, что я одна?

— Возьмите лучше вот это.

Прядь волос съехала еще ниже.

Бриджет посмотрела в ту сторону, куда он указал кивком головы. На стене у подножия лестницы висело старинное ружье. Сомнительно, чтобы оно было заряжено. Но даже если оно и заряжено, оно наверняка так забито пылью и грязью, что взорвется, попытайся она из него выстрелить.

— Хорошо, возьму!

Она попятилась к лестнице и сняла ружье со стены. Держа кочергу в левой руке, а ружье — в правой, она жестом разрешила ему войти.

На это у него ушла целая минута. Ему понадобилось собрать все силы, чтобы перешагнуть через низкий порог.

Бриджет показалась себе смешной — и жестокой. Но все-таки не тронулась с места.

— Прошу извинить мою подозрительность, — только сказала она.