– Старший сын управляющего, который следит за порядком в имении, – ответил Бернар.

– Сын привратника, ясно, – переиначила Одетта.

– Я предпочитаю моё определение вашему, – сказал Бернар. – Оно более…

– Вежливо, да?

– И более точно. Ахмед ничуть не похож на сына привратника.

Ахмед, погружённый в задумчивость – из скромности или из презрения к своим спутникам, – выбрал апельсин, сорвал его с ветки и протянул его на своей смуглой ладони Одетте.

– Благодарю, мой золотистый красавец. Да хранит вас Аллах.

Она присела перед Ахмедом в насмешливом реверансе, издала что-то вроде негромкого кудахтанья, приложила руку ко лбу, а потом к сердцу, и Бернар покраснел от стыда за неё. «За одно это, если бы не Роза, я бы сейчас плюнул на всё, и только меня и видели. Но здесь Роза…»

Да, здесь Роза, розовощёкая вдова Бесье-младшего, известного архитектора, и её деверь, муж Одетты Сирил, которого называли Бесье-старшим. Здесь Сирил и пока ещё предполагаемый контракт о слиянии, по которому место Бесье-младшего должен был занять Бернар Боннемен. «Размечтался Бернар», – говорила Одетта всякий раз, когда считала нужным напомнить, что Боннемену едва сравнялось тридцать, что клиентура у него не слишком обширна, а денег совсем мало.

– С меня довольно, – вдруг заявила Одетта. – Придумайте что-нибудь новенькое, или я возвращаюсь. И вообще я устала.

– Но… мы ничего не делали такого утомительного, – заметила Роза.

– Говори за себя, – возразила её золовка.

Она потянулась, широко, не сдерживаясь, зевнула и почти простонала:

– А-ах, уж этот Сирил… Не знаю, что это на него нашло, от здешнего солнца, что ли…

«Вот уж действительно сытый голодного не разумеет, – подумал Бернар. – Если бы мне не приходилось сдерживаться, я напомнил бы ей о приличиях…»

Но он сдержался, подавив вздох изголодавшегося человека. «Уже восемь дней и восемь ночей я не получал от Розы ничего, кроме наспех сорванных, будто украденных поцелуев да намёков на тайном языке нашей любви…»