— Этот пациент, сэр… — начал было я.

— Что-нибудь не так, Чарлз? — пробасил профессор, сдвинув брови.

— Да, в некотором роде, — кивнул старикан. — Этот молодой человек очень груб со мной.

Профессор взглянул на меня, как на лабораторную крысу, подцепившую необычную болезнь.

— По-видимому, мне стоит представить вам своего друга, судью Хопкрофта, — медленно, с расстановкой проговорил он. — Обедая со мной, он по неосторожности порезал палец. Я как раз собирал инструменты, чтобы зашить его рану.

Я молча уставился на него. Пол подо мной закачался и стал уходить из-под ног.

— Как, говорите, ваша фамилия? — спросил профессор. — На комиссии я плохо ее расслышал.

— Гордон, сэр, — прохрипел я.

— Гордон, значит? — Профессор несколько раз укоризненно помотал головой.

— Как-как? — переспросил судья Хопкрофт, в упор уставившись на меня.

Я повторил.

— Вот как, значит, Гордон, — зловеще произнес он. — Что ж, постараюсь запомнить.

Когда они скрылись за ширмой, мне показалось, что я не только не задержусь на этом месте, но при первом же столкновении с законом попаду в Дартмур

Глава 2

В течение нескольких последующих недель я с равной тревогой вчитывался в резолюции, которые накладывал профессор на карточки пациентов с установленными мной диагнозами, и в заключительные речи судьи Хопкрофта при вынесении приговоров. Бингхэм теперь всякий раз нагло ухмылялся в разговорах со мной, став вконец невыносимым. Он был явной жертвой особо злокачественной формы заболевания, которое в наших кругах называли дипломатозом и которое проявлялось одновременно в мании величия и полнейшем склерозе по отношению к самым недавним событиям. Избавившись от куцей студенческой тужурки, он теперь неизменно расхаживал в долгополом белом пиджаке и никогда не расставался со стетоскопом, дужки которого горделиво торчали у него на шее, словно рога забияки-оленя.