Христиан Зюссенгут сидел в саду в обществе худощавого печального человека, которого называл Стиве. Здесь была еще молодая девушка, при виде которой Вандерер почувствовал странное волнение. Ему были знакомы эти золотисто-русые волосы и стройная шея.

— Это Гиза Шуман, — просто сказал Зюссенгут.

Он был, казалось, несколько удивлен посещением Вандерера и как будто не помнил, когда с ним познакомился. Анзельм вовсе не старался извиняться; недовольный собою, он сел и безмолвно слушал разговор обоих мужчин или делал вид, что слушает. Гиза Шуман все время молчала, и никто, казалось, не ожидал, что она заговорит. У нее было лицо восточного типа, дышавшее жизнью и энергией и в то же время полное печали. Ее гибкое стройное тело, хоть и скрытое сейчас складками простого длинного платья, было призывом к любви и страсти. Каждый раз, когда начинал говорить Зюссенгут, она поднимала глаза и смотрела на него с непередаваемым выражением. Все в ней трепетало избытком чувств.

Разговор между Стиве и Зюссенгутом был довольно монотонен. Вдруг Вандерер услышал имя Ренаты Фукс и насторожился.

— Она скоро станет герцогиней, — сказал Стиве, грызя конец своего уса.

— Герцогиней? Что это значит?

— Вчера была ее помолвка с герцогом Рудольфом.

— Неужели? — спросил с преувеличенным удивлением Зюссенгут.

— Об этом напечатано сегодня во всех газетах.

— Но, слушайте, разве это принято?

— Очевидно.

— Так, по-вашему, я бы тоже мог жениться на герцогине?

— Конечно, если бы вы были так же богаты и красивы, как Рената Фукс.

— Ее миллионы — ничто в сравнении с сокровищами моего внутреннего мира, и, в конце концов, если женщина — герцогиня в душе, с меня довольно. Если бы я встретил женщину, способную воспринимать так же, как и я, цвета, звуки, природу, радость и скорбь, она была бы равной мне. Большего не оставалось бы желать. Мне даже не нужно было бы на ней жениться. Пусть она выходит замуж за другого, а мне отдаст свою душу.