Ужин окончился.

У камина в соседней комнате был уютный уголок, отделенный пальмой и китайской ширмой. Там стоял Вандерер, когда к нему подошла Рената. Она с тревогой посмотрела на Анзельма, беспокоясь, что этот вечер мог испортить ему настроение. Потом улыбнулась, опустив глаза. И снова Вандерер был охвачен глубоким чувством. Ему казалось, что он только для того и жил, чтобы теперь эта девушка вот так стояла перед ним в своем горьком недоумении, со своей печальной улыбкой.

— Чем, собственно, вы наполняете свою жизнь? — спросила Рената, рассеянно играя веером.

Вандерер сделал гримасу.

— Я ничего не делаю, а теперь менее чем когда-либо. Мое единственное занятие — ходить каждый день после обеда в картинную галерею, где я и остаюсь, пока не стемнеет.

— Я хотела бы вас кое о чем попросить, — торопливо сказала Рената. — Только не сердитесь на меня.

Ей хотелось знать историю Гизы.

Вандерер побледнел. Он мог бы сказать, что ему ничего не известно; но какое-то смутное чувство заставило его рассказать все, что он узнал от Зюссенгута.

Когда он окончил, Рената продолжала неподвижно сидеть, мрачно глядя в огонь камина.

— Я не понимаю этого, не понимаю жалкой охоты исключительно за телом, — произнес Вандерер после некоторого молчания. — Не знаю, я этого не испытал, но мне кажется, что если бы я любил женщину, то малейшее проявление ее внимания было бы мне так же дорого, как и ее поцелуй.

— Вы говорите, что никогда еще не испытывали этого? — тихо сказала молодая девушка, не отрывая глаз от огня.