Нам лишь бы штамп в паспорте поставить, фамилию сменить, как и положено замужней бабе. А там… Гуляй — не хочу. В конце концов, заведешь себе кого помоложе на стороне — я ж тоже мужик, я ж все понимаю. Да и Валентина поймет, уверен. Ей лишь бы позора избежать. Она ж там, в тех Гнилушках, и сама сгниет заживо — замуж-то, по крайней мере, точно не выйдет, это даже гадать не надо. Так хотя бы ребеночка родить. Но ведь это тебе не Москва, там же заклюют и ее, и ребенка. Ну, как тебе мое предложение?

Володя хотел бы ответить, да не получилось бы при всем желании. Если без литературных оборотов, если особо не приукрашивать, а описать одним словом его реакцию на предложение Тимченко, то лучше всего применить слово 'обалдел'. Да, именно обалдел, и никак иначе. Еще бы, ведь всего несколько минут назад летел на прием к Тимченко, как на крыльях. Уже, можно сказать, видел себя на пьедестале почета с олимпийской медалью на груди. А тут выясняется, что в спорте ему делать нечего из-за малого роста, что в армию собираться пора, или как альтернатива армии — женитьба на старой некрасивой деревенской бабе, к тому же в интересном положении!

— Так мне же еще восемнадцати нет, мне ж только через полгода, — нашел было он отговорку.

— Ничего, сынок, — похлопал его Тимченко по плечу, — я уже все продумал. Предъявишь справку о Валентининой беременности в райисполкоме, те выдадут разрешение — всего-то и делов. Зато оба будете в полном ажуре. Ты, сынок, главное не бойся, не переживай…

… В общем, читатель уже понял, что выбор Дронов сделал не в пользу армии. Правда, от одного только вида законной супруги скулы сводило, но грело ощущение мнимой свободы — Тимченко ведь при каждом удобном случае напоминал, что развестись Володя может в любую минуту. Правда, тут же неизменно добавлял:

— Но и на меня, конечно, в таком случае не рассчитывай, не надейся на мою поддержку. Помочь родственнику — святая обязанность. А вот постороннему помогать — одна сплошная дурость.