Что может быть страшнее для артиста, чем уйти со сцены в лучшем случае под улюлюканье недовольных зрителей, в худшем — под стук собственных каблуков?! И этому кошмару, этому позору она должна подвергнуть себя из-за какой-то сволочи?! Даже если этой сволочью является не кто иной, как собственный муж?!! Да пошел он! Он не стоит и мизинца Альбины Рябининой!!! Грязь, мерзость, одна сплошная пошлость! В конце концов, это он должен переживать, это он должен трястись от ужаса в преддверии развода! Это он должен жалеть о том, что так глупо попался на ровном месте, он, он! А Алька должна принять происшедшее, как долгожданное освобождение!

И, вдохнув побольше воздуха, расправив диафрагму, Алька вступила как раз вовремя и запела чистым грустным голосом:

— Зеленые листья лежат на снегу,

И в солнечном свете сияют…

Одинокая слезинка выкатилась из уголка глаза и устремилась к губе. Алька ее даже не заметила. Она пела, как в последний раз. Не для него. Не для зрителей. Для себя…

Если бы в ранней юности кто-нибудь сказал Альке, что станет она звездой эстрады, что будет сиять белозубой улыбкой с обложек глянцевых журналов и огромных постеров — расхохоталась бы задорно и весело, так, как умела смеяться только Алька Рябинина. Вернее, так, как она умела смеяться раньше. Потому что уже давным-давно разучилась хохотать по-настоящему, от души, всем своим естеством. Очень давно. Очень рано. Так рано, что посторонний человек и не поверит. Если уж кто-то и разучивается смеяться по-настоящему, так разве что ближе к старости, от множества навалившихся на человека невзгод, а то и откровенного горя. Рябинина же перестала смеяться в ранней молодости. А может, это была еще последняя ступенька детства? Так или иначе, но повзрослеть ей пришлось очень рано.

… Ей было всего пятнадцать. В тот день они с подружкой Жанной ходили в кино. Естественно, на последний сеанс.