Доброе отношение Флоренс к животным доставило ему нескрываемое удовольствие. Может быть, дело было в том, что большинство знакомых Руперту женщин откровенно побаивались их, а то и выказывали ничем не прикрытое недовольство?

— Надо ли мне знать еще о какой-либо живности, обитающей в доме? — спросила Флоренс, принимая от него бокал с чаем.

— Только о Бонни и Клайде, — сообщил он и жестом предложил устроиться на диване, возле которого, почти сливаясь с лохматым темным ковриком, улеглась Барби.

— А это кто такие?

— Кошки, которых я приютил вскоре после переезда сюда.

Поставив бокал с чаем на стол, Руперт сходил за нехитрыми пожитками Флоренс, намереваясь отнести их в гостевую спальню. Ее лечащий врач настаивал на том, чтобы в первые несколько дней она как можно больше отдыхала, и он не собирался пренебрегать столь настоятельным советом, особенно если это могло помочь вернуть ей память.

— Им повезло, что они попали именно к вам.

В глазах Флоренс появилось странное выражение, похожее на грусть, и это напомнило ему о том, что в данный момент он является единственным человеком, которого беспокоит ее дальнейшая судьба.

Руперт знал, что такое быть одиноким… в некотором смысле. Разумеется, после смерти матери, погибшей при исполнении служебных обязанностей еще в то время, когда женщины среди пожарных были редким исключением, рядом с ним были отец и брат. А когда отец потерял всякий интерес к жизни, заботу о его воспитании взяла на себя тетка.

И хотя это нельзя было назвать настоящим одиночеством, все же он познал чувство потери чего-то родного и до боли знакомого вроде запаха любимых духов матери или милого, приятного голоса, читающего сыновьям сказки. Время только ослабило пронзительную остроту ощущения. Сейчас он уже с трудом мог вспомнить ощущение крепкой отцовской руки на своем плече или звук его раскатистого смеха.