На следующий день, однако, тяга к подобному героизму начала уступать место беспокойству, вызванному одной простой причиной: Руперт оказался не в состоянии выбросить Флоренс из головы.

Эта единственная жертва из тех сотен, с которыми ему довелось иметь дело за шесть лет работы в службе спасения, застала его врасплох, затронув эмоциональные струны, ранее тщательно скрываемые от всего мира, что не могло не беспокоить его. Слов нет, Флоренс была симпатичной, милой и трогательно испуганной женщиной. Однако это действительно не означало, что надо изображать из себя этого самого рыцаря.

На следующий день Руперт привез в медицинский центр сорвавшегося в строительный котлован рабочего и, черт бы его побрал, оказался настолько глуп, что поинтересовался у лечащего врача Флоренс ее самочувствием. Из простого любопытства, снова и снова уверял он себя.

Уверял до тех пор, пока не окончилась очередная смена и он не отправился прямиком в больницу.

Стоило ему войти в палату, как все аргументы насчет простого любопытства и заботы о ближнем испарились без следа. Когда Флоренс подняла на него взгляд и слабо улыбнулась, сердце его забилось так, будто собиралось выскочить из грудной клетки.

Придвинув к кровати стул, он сел рядом и просидел — как и все последующие вечера — до тех пор, пока она не уснула, и только потом вернулся в свой маленький дом на берегу моря. Познакомиться с Флоренс поближе оказалось не так-то легко, тем более что память о пожаре была еще жива в ней. Но все же Руперту удалось узнать вполне достаточно, чтобы почувствовать себя чрезвычайно заинтригованным, более того, несколько сбитым с толку.

Теперь дошло уже до того, что он, кажется, просто не мог не видеть ее.