Неожиданно Бунин увидел, что их группа окружена. Кольцо орестеан смыкалось. Бунин – это была уже третья параллельная мысль – заметил в руке у каждого аборигена небольшой подковообразный предмет. Назначение его Бунин уже знал – это было мощное искровое устройство, орестеане расплавляли с его помощью твердые скальные породы. "Зачем? – мелькнула мысль. – Форма проявления любознательности? Как у детей – сломать и посмотреть?" Раструбы резаков медленно поднимались. "Свой пистолет тогда Евгений, не переставая наступать, стал первый тихо подымать". Бунин не мог вспомнить, откуда эти неожиданно возникшие в сознании строки, и это мучило его почему-то больше, чем скорая гибель. Но вместо "Онегин выстрелил" прозвучал чей-то пронзительный крик, и все кончилось. Орестеане опустили резаки, круг распался, и они занялись каждый своим делом. Будто и не было ничего. И музыка смолкла – начисто, как отрезанная.

Бунин сразу увидел Стебелева. Командир лежал, раскинув руки, без шлема, лицо его посинело в отравленной атмосфере Орестеи, последние мгновения "прочного" капитана были мучительны. Но на скафандре не оказалось повреждений, и это означало...

Что это означало, они решили потом, на "Соболеве", составляя заключение о смерти. Судя по всему, командир в минуту душевного потрясения, вызванного музыкой "Складов Гобсека", выключил обе системы блокировки и откинул шлем. Так показала экспертиза. Стебелев знал, что отравление и удушье наступят сразу, но звуки песчаного органа влияли на людей по-разному. Бунин слышал всю музыку мира, Туркенич – просто шум, завораживающий и усыпляющий, Каперин – голоса знакомых и незнакомых людей. А Стебелев?