"Надо лететь", – подумал Арсенин. Он хотел на Орестею, чтобы услышать самому. Все остальное – контакт с Гребницким, изучение орестеан – казалось второстепенным, вынужденной платой за предстоящее удовольствие. Он никому не сказал об этих своих мыслях. Изучил все материалы по Орестее, многого не понимая, с единственной целью вдолбить их в мозг Гребницкого. Между делом спел премьеру "Клеопатры", спел без вдохновения, и критики это заметили, но отнеслись снисходительно – все знали об экспедиции.

На связь с Гребницким Арсенин вышел уже в полете. Сейчас это получалось значительно легче, чем прежде, – без гипнотерапии, без препаратов, доводивших мозг до стрессового состояния. За час трансляции Арсенин успел втиснуть в мозг Гребницкого почти все, что сам знал об Орестее. Ждал обычной заинтересованности, но Вадим почему-то вел себя скованно. Лишь вернувшись в свой век, в каюту на борту звездолета "Жаворонок", Арсенин понял, почему был пассивен Гребницкий. Он почувствовал неожиданную сильную боль в горле, в висках стучало, ощущение было никогда не испытанным и потому вдвойне неприятным. Арсенин пожаловался на недомогание милейшему человеку Коробкину, врачу экспедиции. Коробкин все знал, и хандру Арсенина определил сразу.

– Грипп, – сказал он.

– Что? – изумился Арсенин. – Грипп на корабле? В наше время?

– Думаю, что не в наше, – задумчиво сказал Коробкин. – Да и не грипп это в полном смысле...

– Вы хотите сказать...

– Представьте себе, Андрей. Вы заразились от вашего Гребницкого.

– Вневременная передача вирусов?!

– В вашем организме нет болезнетворных вирусов. Все это следствие внушения. Вы будете здоровы через пять минут после сеанса самогипноза.

Когда пять минут миновали и боль сняло как рукой, Арсенин спросил:

– А если бы Гребницкий умирал от рака? Или во время сеанса попал под колеса автомобиля?

– У вас, вероятно, был бы шок, – подумав, ответил Коробкин.

– Но я не умер бы?