– Прелестное местечко, не правда ли? – заметил Марков. – Там, наверху, сущий ад. Кретин на кретине, и ни малейших признаков Томаса Корта. Мы видели, как ты стояла у окна. Мы помахали, но ты нас не заметила, и тогда мы укрылись здесь.

Линдсей не слушала. Она как завороженная оглядывалась по сторонам. Тайный сад, невидимый с улицы, невидимый из всех остальных зданий, кроме того, где она только что находилась. Туман стлался над живыми изгородями, стоял над темной и неподвижной поверхностью пруда. Здесь было тихо, как за городом – до ее ушей доносился только плеск воды, а шум приема здесь превращался в глухое жужжание невидимых пчел. Здесь не было слышно транспорта и не было видно города, только на противоположном берегу Темзы возвышалось какое-то промышленное здание, но в темноте и тумане его очертания напоминали скорее очертания собора. Сначала она шла рука об руку с Марковым и Джиппи, но теперь бродила сама по себе, прикасалась к каменному одеянию богини, источенному временем, к пьедесталу, на котором стоял пылающий страстью бог, потом она встала на цыпочки и коснулась слепых глаз нереиды.

– Марков, Джиппи, посмотрите, – сказала она. – Разве она не прекрасна? Днем она, конечно, слепа, но луна дала ей зрение. Она смотрит за реку. Марков, который час?

– Почти полночь, Линдсей.

Линдсей пошла дальше по дорожке, ведущей к реке. Она рассеянно гладила ровно подстриженную живую изгородь и думала о том, что, может быть, Джиппи привел ее в этот сад и именно здесь она в первый раз за весь вечер ощутила спокойствие.

Она прошла через проем в живой изгороди, подошла к деревянной балюстраде и стала смотреть вниз, на медленно текущую реку. Туман то почти полностью заволакивал воду, то расступался, вода была гладкой и черной, как жидкое стекло. В ней были видны то разбивавшиеся течением, то вновь собиравшиеся воедино отражения луны, фонарей и запрокинутое лицо Офелии, бледное и полустертое водой, смотревшее на Линдсей из глубины подводного мира.