Катины пальцы мягко стучали по клавишам. Катя отличалась твердостью во взглядах и все делала с неиссякаемой страстью. Может быть, именно по этой причине Том и любил ее уже целых два года. Нет, больше чем два года, лениво подумал он, вытягиваясь поудобнее. Два года, два месяца, неделю и еще два дня. Его радовала продолжительность их абсолютной верности друг другу, это убеждало его в том, что он не унаследовал вместе с генами отцовский характер. Отец, которого он почти не знал и с которым теперь совсем не виделся, был, по мнению Тома, слабой личностью.

Внезапно Том вскочил с дивана, словно его ударило током, и диким взглядом оглядел комнату. Теперь он видел, что больше всего она похожа на свинарник. И как он не видел этого раньше? Кровать, стоявшая в нише, не была застелена, на полу валялись футболки, носки и трусики, на столе громоздились грязные тарелки и стаканы, пепельница была полна окурков. Том потянул носом – не пахнет ли травкой? Он бросился к окну и настежь распахнул створки.

– Боже мой, Боже мой, – бормотал он в панике, – сегодня же суббота! Ужас!

– Ну и что? – спросила Катя, не поднимая головы. Ее пальцы еще быстрее забегали по клавиатуре.

– Мама приезжает. Она будет здесь с минуты на минуту. Меньше чем через полчаса.

Катя взглянула на часы.

– Она опоздает. Она всегда опаздывает. Здесь одностороннее движение, и она заблудится. Ты же знаешь, как она ездит.

– Черт, черт, черт! – Том метался по комнате, подбирая носки и трусы и запихивая их под подушку. – А что, если она не опоздает?

– Спокойней. Эти трусики мне нужны. Что ты дергаешься?

– Накрой кровать. Брось мне брюки. Мне нужны-то две минуты, я уже почти закончила.

Том застонал. Он опустошил пепельницу, убрал в буфет грязную посуду. Потом он запер дверь, кинул Кате ее брюки, расправил одеяло, взбил подушки и остался стоять посередине комнаты, потирая ушибленную второпях ногу и оглядываясь вокруг с затравленным выражением.