Дом обладал странной, почти сверхъестественной способностью чудовищным эхом разносить по комнатам малейший звук, как будто из него была вывезена вся мебель.

Конечно, то было всего лишь воображение – и Линдси прекрасно это знала. Огромный дом был богато и пышно обставлен. Роскошные интерьеры комнат украшали страницы журналов «Хауз бьютифул» и «Калифорния», а всю его архитектуру от парадного до черного хода со всеми тремя этажами можно было обозначить одним словом – «Беверли Хиллз».

Линдси ненавидела его.

Нет, разумеется, она сознавала, что это не совсем правда. Она смеялась в этом доме, радовалась счастливым, полным веселья каникулам, отмечала праздники – но все это вместе с отцом.

А сейчас отец умер.

И хотя в батареях мирно шумела горячая вода, создавая тепло и уют, Линдси бил озноб. «Отлично», – говорила она про себя – это было ключевое слово, которым мать оценивала все, до чего ни дотрагивалась своей полной рукой. Отлично. Любая менее восторженная оценка была неприемлема, всякий, кто не дотягивал до нее – тоже. Линдси, например.

И Линдси бесцельно бродила по огромной гостиной, мимоходом глядя на картину Моне, висящую на стене, дрезденскую вазу на столике красного дерева, на шикарный чиппендейловский письменный стол у дальней стены.

И она ненавидела все это.

Никогда больше ей не смеяться в этом доме, не смеяться и не улыбаться.

Потому что отец мертв.

Боже, почему? Слезы туманили глаза при воспоминании о Джейке Уайтейкере. Высокий, загорелый, с седеющими висками, он источал энергию, силу и прямо-таки лучился оптимизмом.