В течение следующих нескольких дней Блейк почему-то избегал ее, и Кэтрин поймала себя на том, что без всякой причины следит за ним. Ведь это тот же самый Блейк, внушала она себе. Все тот же ее опекун, такой же родной, как и уютный старый дом и кольцо дубов вокруг него. Но что-то изменилось. Но что именно… она не могла уловить.

— Блейк, ты на меня сердишься? — спросила она однажды вечером, встретив его на лестнице, когда он шел переодеваться, собираясь куда-то с визитом.

Он снисходительно взглянул на нее сверху вниз:

— С чего бы это, Кэтрин?

Она пожала плечами и выдавила из себя улыбку:

— Ты как будто избегаешь меня. — У меня полно дел, киска, — спокойно сказал он.

— Забастовка? — догадалась она.

— И это тоже, и множество другой головной боли, — согласился он. — Если у тебя нет других вопросов, то мне пора идти.

— Прости, — произнесла она сокрушенным тоном. — Я вовсе не собираюсь удерживать тебя от возделывания твоего сада.

— Какого сада?

— Такого, где ты сажаешь дикий хмель, — съязвила она, испытывая горькое удовлетворение от этой шпильки. Потом повернулась и пошла прочь, в гостиную, где мирно беседовали Мод и Филлип.

Он легонько закусил губу:

— У тебя видны панталончики.

Она резко обернулась, схватилась за подол своей длинной вельветовой юбки и уставилась на стройную икру.

— Где?

Он, смеясь про себя, поднимался вверх по лестнице, а она недоуменно смотрела ему вслед.

Потом она увидела, как он спускался вниз: в темных слаксах, белой шелковой рубашке с открытым воротом и твидовом пиджаке, который придавал ему какой-то щегольской вид.