- Входите.
Джон представил, как она внутренне сжимается от необходимости быть с ним любезной из-за того, что должна ему сотню тысяч долларов.
Он прошел мимо, отметив, что она отодвинулась так, чтобы он не смог задеть ее. Погоди, подумал он в ярости. Скоро он больше чем просто заденет эту гордячку, он сделает то, черт возьми, что ей определенно понравится. Пусть сейчас она воротит от него свой нос, но все изменится, когда она окажется под ним голой, когда будет биться в экстазе, обхватив ногами его талию. Он не хотел просто использовать ее тело. Ему было нужно ответное желание, он хотел увидеть ее такой же жаждущей и одержимой, как и он. Это было бы верхом справедливости, после всех мужчин, которых она использовала.
Он почти хотел, чтобы она нагрубила ему, чтобы у него был повод ненавидеть ее. Принудить Мишель сделать то, что совершенно точно ей не понравится. Он хотел ее, и все остальное было не важно, хотел чувствовать ее тепло и нежность, хотел заставить ее отвечать ему тем же.
Но она не отбрила его своим едким языком, как обычно делала. Вместо этого она сказала:
- Пройдемте в папин кабинет, - и повела за собой по холлу, оставляя за собой дразнящий аромат духов. Она выглядела недотрогой в строгих белых брюках и белой шелковой блузке, нежно облегающих ее соблазнительную фигуру, но ему все равно нестерпимо хотелось коснуться ее. Блестящие светло-золотистые волосы были откинуты назад и сколоты на затылке широкой золотой заколкой. Утонченная безукоризненность Мишель была прямой противоположностью его собственному грубому внешнему виду, и он задался вопросом, что бы она сделала, если бы он дотронулся до нее, притянул к себе, намочив и запачкав ее шелковую блузку. Он был грязным, потным, воняющим скотом и лошадьми, да еще и мокрым в придачу. Скорей всего, не было и шанса, что она позволит ему это прикосновение.