– Зачем мне теперь защищать себя, Борис? – покачал головой князь Алексей. – Сейчас, когда я потерял единственное, ради чего стоило жить. Нет, я должен похоронить жену. Не бойся, солдаты князя Дмитриева не захватят меня здесь. – Его глаза потемнели. – Не правда ли, странно, Борис, что тот самый человек, которого мы с Софьей Ивановной считали своим другом, которому открыли свои сердца, впустили в свой дом, стал исполнителем воли императрицы!

– Князь Дмитриев обязан повиноваться императорским приказаниям, как и все остальные, – рассудительно заметил Михайлов, – как-никак полковник императорской гвардии. – Замечание прозвучало вполне уважительно, но в тоне мужика проскользнула усмешка.

Князь, казалось, не заметил ее и вместо ответа протянул ему ребенка.

– Отвези младенца в Берхольское. Дитя не должно отвечать за преступления своих родителей – истинные или мнимые. – Горькая усмешка скривила его четко очерченные губы. – Что она может знать об убиенных императорах и запальчивых речах, о тайных врагах и лживых слухах? Отец мой позаботится о ней. Передай ему, что я нарекаю ее Софьей.

– Софья Алексеевна, – проговорил Борис, принимая на руки новорожденную. Она перестала кричать и смотрела на мир широко открытыми темными, как у матери, глазками – маленькая княжна знаменитого рода Голицыных, рожденная в темной блошиной дыре в тот момент, когда ее родители без всякой надежды на спасение пытались вырваться из паутины смертельно опасной интриги, сплетенной при дворе царицы Екатерины, императрицы Всея Руси.

Когда князь Павел Дмитриев со своими солдатами прибыл на захудалую почтовую станцию, он обнаружил там одинокую старуху, поведавшую ему историю рождения и смерти, свежий могильный холм и тело князя Алексея Голицына с простреленным виском. Окоченевшие пальцы мертвой хваткой сжимали рукоятку пистолета.