Я как раз входил в холл Национального общества парижских издательств (НОПИ), когда Левиберг вышел из помещения, отведенного для приема частных объявлений. Мы почти следовали друг за другом. Не обратив на меня ни малейшего внимания, он вышел на улицу. Со своей стороны, я поднялся в редакцию "Сумерек" в надежде, что мой кореш, известный журналист Марк Кове, пригласит меня с ним пообедать, но Кове – из тех людей, которые подобные намерения чуют за версту. К тому же, он готовил репортаж в отдаленном пригороде. Я вошел в лифт, направляясь к бару на восьмом этаже, и устроился с аперитивом на залитой солнцем площадке, откуда виден весь Париж. После 1944 года немало мелкотравчатых Растиньяков приходило сюда помечтать. Замечтался и я. Стоило это недорого.

Морено погиб в Испании. Самого тела я не видел, но то, что его казнили франкисты, мне сообщил надежный товарищ вскоре после появления статьи-некролога в "Либертере". Похоже, Левиберг этого не знал, как не знала и Эстер. А может, она и знала? Но, так или иначе, положение оставалось прежним. Морено не мог вернуться. Это противоречило бы всяческим материалистическим убеждениям. Анонимка же, если она существовала, могла быть делом рук скверного шутника, знающего об ошибке молодости еврейки. Если ее не существовало, значит, Эстер использовала Морено в качестве предлога, чтобы восстановить со мной отношения и приобщить к своему дому, к своей семье. Так передо мной возникло несколько вполне нешуточных вопросительных знаков. Я их перемешал, и число их принялось умножаться. Я остановился, потому что в конце концов это стоило бы мне головной боли.

Но беда в том, что у меня был недостаток, всегда вынуждавший заниматься тем, до чего мне не было дела, и я не мог удержаться от мысли, что, может быть, следовало бы поближе присмотреться к дому Левибергов, причем за спиной самой Эстер, с тем, чтобы отплатить откровенностью за откровенность, одновременно оправдав ее расходы.