— Хорошо, — генерал отщипнул виноградину. — Действуй, Лёнчик, и помни, о чем мы договорились. Детдома — это хорошо, но если почувствуешь нужные нам качества в ребенке даже при родителях, все равно вези сюда, не размазывай сопли. Только местным бабам не говори, бунт поднимут.

Лицо Лёнчика изменилось, стало самоуверенно-неприятным.

— Я вот одного не понимаю. Зачем родителям урод или умственно неполноценный человек? Мы всем делаем хорошо, а нас осуждают. Моя мать меня, когда я еще был идиотом, терпеть не могла. Стыдилась, унижала.

Аристарх отпил коньяк, и его взгляд задержался на артритных пальцах с распухшими суставами.

— По-разному бывает.

— В девяноста случаях, — Лёнчик вспомнил несчастливое детство, психдиспансеры, детей с таким же, как у него, диагнозом, — родителям такой ребенок не нужен, поэтому ими и переполнены детские дома.

Генерал рассматривал слоящийся ноготь на пальце, банальные рассуждения Лёнчика его мало интересовали.

— Не тебе судить. Я старею.

Положив бумаги в папку, Лёнчик сел напротив генерала, взял придвинутую рюмку.

— Все стареют, это естественный процесс.

— Не зли меня, я слишком быстро старею. Вылетаешь завтра.

— Аристарх, — Лёнчик сложил руки поверх папки, и генерал с завистью посмотрел на его идеальные руки и блестящие ногти. — Вы учтите, что ваш организм изношен возрастом и природными особенностями нашей Зоны. Тело может не выдержать. Сейчас вы получали материал от Ани и меня, и разница составляла сорок лет. С детьми разница подойдет к шестидесяти, и неизвестно, будет ли совместимость.

Генерал побледнел, руки его дрожали.

— Ты… ты, неуч подзаборная, ты кого учишь? Меня? У меня звание академика, я хозяин спецзоны, а ты…

— А я, — Лёнчик встал, аккуратно придвинул стул на место. — Я ваше средство выживания. И если бы не моя и не Анькина кровь, вы бы загнулись еще три года назад.