Опустив письмо в почтовый ящик, всегда такой сдержанный и угрюмый Карло всю неделю ходил сам не свой – то начинал смеяться и шутить, то без всякого повода приходил в ярость. Но, когда в субботу утром Кьяра в очередной раз робко попросила у брата разрешения сходить на танцы, он неожиданно согласился.

– Ладно уж, сходи, – сказал он великодушно. – Кто знает, что будет с нами дальше.

Кьяра помнила счастье, которое охватило ее при этих словах, и благоухание жасмина, который рос около кафе Луиджи, и громкую музыку, и терпкую сладость вина. Но она плохо помнила, как исчезла Сильвана и как на месте подруги оказался их одноклассник Серджио.

В какой-то момент он предложил проводить Кьяру домой. У нее кружилась голова, и он нежно обнял ее за талию. Потом коснулся горячими губами ее щеки, виска, шеи. Это было очень приятно, и Кьяра почти не сопротивлялась.

Скандал разразился значительно позже – почти два месяца спустя, когда она с ужасом поняла, что беременна. Мать, которой девочка, запинаясь, призналась во всем, схватившись за голову, кинулась к Карло. Страшно вспоминать, в какую он пришел ярость, как обзывал сестру, требуя назвать имя обидчика. Но перепуганная Кьяра молчала как партизанка.

Карло чувствовал себя опозоренным. Ему казалось, что весь город смеется над ним и указывает на него пальцами. Но он все же позволил сестре сдать выпускные экзамены в школе, после чего на следующий же день отправил ее в деревню, находившуюся неподалеку от города, к дальней родственнице – старой Аделине.

В крошечной деревеньке, прилепившейся к склону горы, было всего двенадцать дворов. Соседи не знали о позоре Кьяры, – им было сказано, что ее муж уехал в Рим на заработки, – и относились к ней ласково. Аделина тоже была добра к девушке, – добрее родной матери, думалось иногда Кьяре. Освобожденная от всех тяжелых работ по хозяйству, она целыми гуляла в кипарисовой роще или, сидя на большом, прогретом солнцем валуне, смотрела вниз, в долину, где раскинулась усадьба местного помещика – старого графа Виченци.