- Закон! Воздадим ему почести!

- Глупо! - ответила слегка задетая графиня. Он всегда отличался насмешливым нравом, чисто французской склонностью примешивать иронию к самым серьезным чувствам, и нередко огорчал графиню де Гильруа, сам того не желая: он не умел понять тончайшие движения женской души и проникнуть в ее, как он говорил, святая святых. Особенно сердилась она всякий раз, как он с оттенком фамильярной шутки заговаривал об их связи - связи столь долгой, что он называл ее прекраснейшим примером любви в девятнадцатом веке.

- Вы поведете нас с Аннетой на вернисаж? - спросила она, прерывая наступившее молчание.

- Конечно, поведу!

Она принялась расспрашивать его о лучших картинах предстоящей выставки, открытие которой должно было состояться через две недели. Но вдруг спохватилась и вспомнила о том, что ей надо куда-то ехать.

- Ну, отдайте мне мою туфлю. Я ухожу, - объявила она.

Он задумчиво играл легким башмачком, рассеянно вертя его в руках.

Нагнувшись, он поцеловал ножку, которая, казалось, парила между ковром и платьем, которая больше не двигалась и уже слегка остыла, и надел на нее туфельку; графиня де Гильруа встала и подошла к столу: бумаги, распечатанные письма - и старые, и только что полученные, - валялись там рядом с чернильницей, в которой, как водится у художников, чернила давным-давно высохли. Она с любопытством разглядывала этот хаос, перебирала листки, приподнимала их и смотрела, что под ними.

- Вы разрушите мой беспорядок, - сказал он, подходя к ней.

- Кто этот господин, который хочет купить ваших Купальщиц? - не отвечая, спросила она.

- Какой-то американец; я его не знаю.

- А вы условились насчет Уличной женщины?

- Да. Десять тысяч.

- Правильно сделали. Это мило, но ничего из ряду вон выходящего. До свиданья, дорогой!

Она подставила ему щеку, которой он коснулся спокойным поцелуем, и исчезла за портьерой, произнеся вполголоса: