А у него на сей счет была своя теория. Что там у них произошло — об этом во всех подробностях я так и не узнала. Факты таковы: на следующий день Лерка появилась на занятиях подозрительно взбудораженная, с горящими глазами и ярким румянцем во всю щеку. Она беспричинно хихикала, понизив голос, говорила, что у нее «там» все болит, и что она таких бешеных, как отличник этот, никогда не встречала. Ах да, и то, что в ее квартире теперь не осталось мест, где они бы не отметились. «И в ванной, — твердила она, — и на подоконнике!»

Отличник потом долго ей звонил, но Лерка никогда больше его в гости не приглашала.

Жалко, что я не могу рассказать ей про свою (не эротическую, а скорее юмористическую) фантазию, в которой фигурирует Максим Леонидович. Я точно знаю, что в противном случае она обзовет меня сдвинутой и потом еще долго будет меня этим поддразнивать.

* * *

— Я простудилась, — прохрипела я в телефонную трубку, — собиралась пойти на работу, уже встала, но потом решила померить температуру… и что вы думаете, тридцать восемь!

— М-да? — недоверчиво спросил мой начальник, главный редактор газеты «Новости Москвы» Максим Леонидович Степашкин.

— Наверное, меня в метро заразили. Вчера была такая давка, и один противный тип все время норовил в мою сторону чихнуть, — вдохновенно врала я, — так жалко, а я ведь собиралась закончить материал о гастарбайтерах.

Здесь по правилам этикета следовало бы сокрушенно вздохнуть, что я с превеликим удовольствием и сделала.

— Хотя с другой стороны… Никто не пострадает, если материал я закончу завтра! Думаю, в таком случае он будет даже более весомым и свежим.

— Более весомым и свежим, — нараспев повторил Максим Леонидович, и его угрожающая интонация ничего хорошего не сулила, — вы рассчитываете, что уже к завтрашнему дню будете здоровы?

— Зуб даю! — звонко прокричала я, даже забыв об имитации предсмертного хрипа.