Она внезапно отстранилась, и волосы упали ей на плечи, образовав волнистый треугольник, обрамляющий лицо. Она сидела на корточках – ее юбка касалась цветов на могиле брата – и смотрела на молодого помощника отца, с благоговением взиравшего на нее.

– Ты действительно любишь меня, Джон Рис?

– Я люблю тебя с того дня, как впервые переступил порог вашего дома. Ты была еще совсем ребенком, и я внезапно почувствовал, что любовь к Богу борется во мне с любовью к тебе. Я видел, как он мучает тебя и мать, как он отвернулся от единственного сына…

– Но ты ничего не делал, чтобы остановить его, потому что боялся не меньше нас. Ты ничего не сделаешь такого, что навредит твоей карьере, потому что, если он действительно станет епископом, ты займешь его место викария. И эта твоя половина боится меня, Джон Рис. Боюсь, ты слишком похож на моего отца.

– Как мне доказать, что я люблю тебя больше, чем кого бы то ни было…

– Нет, не больше, чем Бога! Неужели больше, чем всемогущего Бога, сэр? Должен ли мой отец напомнить тебе, что «тот, кто любит отца, мать, сестру или брата больше, чем Бога, недостоин рая»?

Несколько мгновений Джон сидел неподвижно, как громом пораженный. Затем он спрятал сжатые кулаки в складки сутаны и смущенно нахмурился.

Прищурившись, Мария наклонилась к нему.

– Поцелуй меня, – прошептала она. – Нет, не в лоб. Я больше не ребенок, Джон. Поцелуй в губы. Мне девятнадцать, а меня еще ни разу не целовали. Знаешь почему? Потому что во всей деревне не нашлось ни одного мужчины, который не убоялся бы гнева отца. Даже ты. Что бы ни чувствовало твое тело, сердце твое отдано Богу. Он отвернулся и потупил глаза.

– В нашу первую брачную ночь ты тоже будешь отворачиваться? – она схватила его руку и прижала к своей груди.

Джон вздохнул и замер. Он снова посмотрел ей в лицо, а затем перевел взгляд на свою руку, которую она с жаром прижимала к своему крепкому телу.

Глаза у нее затуманились, дыхание участилось.