Экипаж, запряженный в одну лошадь, остановился перед маленькой решетчатой калиткой, такой частой, что через нее трудно было рассмотреть, что делается в саду. Этот жалкий экипаж мчался довольно быстро по шоссе, прежде чем остановиться у калитки, и доказал этим, что некрасивая худая лошадь и его выкрашенный в желтый цвет кузов не были так дряхлы, как казалось с виду.

Потоки дождя, лившиеся на сморщенный запыленный верх, были, очевидно, давно желанным истинным благодеянием для него; напротив того, изящный чемодан, привязанный сзади, мало выигрывал от стекавших на него оттуда грязных ручьев, да и лошадь громким ржанием протестовала против невольной ванны. Ей бы следовало поучиться у своего кучера спокойно и с достоинством покоряться неизбежному. Головастый малый, сидевший на козлах, энергично ударил хлыстом и терпеливо ожидал под промокшей шапкой результата этого сигнала. Но сидевшие в экипаже, кажется, не могли относиться с таким спартанским равнодушием к неистовствам погоды, потому что, когда в горах замерло последнее эхо от удара хлыстом, а за садовой калиткой не было никакого движения, дождь же с шумом падал на исполинские кусты ревеня, из-под кожаного фартука показалась женская рука в серебристо-серой перчатке, так плотно охватывавшей ее, что на ней обозначилась даже продолговатая форма ногтей; нежные пальчики изо всех сил старались отстегнуть ремни, которыми был прикреплен снаружи фартук, — но тщетно. Ручка исчезла опять под фартуком, и по быстрому движению, с каким она сжалась в кулак, можно было судить о значительной степени нетерпения и неудовольствия.