– А то я ее плохо знаю, – зычно рассмеялась Светлана Николаевна, отмахнувшись от Гали, как от надоедливой мухи. – Станет она тебе помогать, нужна ты ей, клуша! Плохо, что ты считаешь мать выжившей из ума старухой! Да я поумнее тебя буду! Все я знаю, только в данном случае Татка просчиталась. Максим – сын ее брата из Харькова. Жить ему негде, вот она и ищет, куда бы пристроить родственничка. Только у нее трехкомнатная квартира, а у меня двушка, так что либо она возьмет вас к себе, либо пусть снимает жилплощадь.
О Гале мама не упомянула вообще, словно та была не живым человеком, чью судьбу решили две старухи, всю жизнь занимавшиеся перетягиванием каната, а некрупным бытовым прибором, который легко упаковать и перевезти. Возникло ощущение, что Светлана Николаевна уже расписала всю ее жизнь вплоть до кладбища. Права была Наташка, с этим надо что-то делать. Галочке вдруг вспомнились обиды, нанесенные за последний месяц колючей судьбой: ей не уступили место в транспорте, облили молоком в магазине, обдали грязной водой из лужи, когда она стояла на остановке, не хватило талончиков к стоматологу, новые колготки, которые оказались безнадежно малы, продавец обратно не принял, предложив не товар менять, а худеть, на работе сделали выговор за плохое поведение детей на перемене. Да еще мама…
У каждого, даже самого терпеливого человека терпение однажды заканчивается. Все неприятности и грубости, тяжелыми камнями забрасываемые в нежную Галочкину душу, вдруг превысили критическую массу и вырвались наружу, будто картошка из дырявого пакета. Но если у тренированного и закаленного борца за свои права, как, например, Светлана Николаевна, это выразилось бы в ядовитом монологе с криком и шаманскими плясками, то мягкохарактерная Галочка просто расплакалась, тихо причитая и сбивчиво перечисляя претензии и счеты к судьбе.
Восстание в очередной раз не удалось. Светлана Николаевна была свято убеждена, что единственный человек, достойный сострадания, – это она, родимая, и слушать жалостливое подвывание размазни-дочери ей было неинтересно.