— К сожалению, у каждого народа есть свои стереотипы относительно привычек и традиций людей других национальностей. Разве не так? Мы сами до сих пор считаем немцев самой пунктуальной нацией. Меня, например, больше интересует, почему мы находимся в плену таких стереотипов? — продолжала Вероника.
— Люблю я тебя, Ника… Умеешь поставить вопрос, — ответствовал Бернард.
— А как же твое садоводство? Ты бросил свой сад? — Светлана снова вернула разговор в более предметное русло.
— Сад? — переспросил Бернард. — О, давно хотел рассказать вам о княгине фон Бисмарк. Княгиня — мой давний друг, — продолжал он, уходя от вопроса. — Когда выдается свободная минутка, я звоню ей, с ней мы часами можем говорить о природе, обсуждать всласть проблемы выращивания латука и роз. Она — замечательный садовод. Ее замок Фридрихсру окружен огромным парком, который разделен на две части. Одна часть называется «Сад мотыльков», там княгиня Марион ежедневно проводит долгие часы, по крайней мере она меня в этом уверяет. Вообразите, княгиня считает, что наблюдение за растениями — это наблюдение за ходом времени. Она говорит, что сад — это своеобразная метафора нашей жизни. Весна — нежная юность, лето — сочное буйство молодости, осень — блистательная пышная зрелость, и, наконец, великая, холодная тишина зимы — это старость…
Лана быстро взглянула на свои крупные, похожие на мужские часы с широким металлическим браслетом:
— Пора! Как ни хорошо нам вместе, но мы должны ехать в аэропорт Тегель-Норд встречать официальную делегацию.
— Значит, увидимся за ужином, — поднимаясь вслед за ними, мило заметил господин Шок. — Давайте я вас провожу до вестибюля.
У входа в гостиницу уже стоял специальный автобус, на котором переводчицам Нике и Лане предстояло добраться до аэропорта. Водителем автобуса оказался разговорчивый берлинец, типично по-берлински меняющий все «г» на «я» и «ай» на «эй». Это растрогало Светлану, она бывала в Берлине нечасто и уже подзабыла тонкости берлинского произношения. Водитель несколько минут смотрел на дорогу, прислушиваясь к оживленной беседе двух русских переводчиц, а потом вдруг залопотал быстро и не совсем чисто «здрасте», «пожалста», «спасиба большой». Отвечая на удивленный взгляд переводчицы, он тяжело вздохнул и стал рассказывать: