Мы вынесли во двор из гаража Слибульского кучу старых, сломанных тележек для мороженого, поставили туда принадлежавший рэкетирам БМВ и поднялись в квартиру. Слибульский достал из холодильника ящик пива, и мы устроились в гостиной у окна. Аппетит начисто отсутствовал, не говоря уже о том, что его не вызывал домашний сыр — пожелтевший, вонючий, выглядевший словно много лет пролежавший в резиновом сапоге ороговевший кусок мозоли. За окном светало. Мы выпили, глядя, как первые лучи солнца освещают крыши домов. Мы слишком устали, чтобы говорить, и были слишком возбуждены, чтобы сразу лечь спать. Когда солнце стало светить в окно, и улица огласилась криками детей, отправляющихся в школу, Слибульский встал, швырнул одеяло на софу и скептически пожелал мне «спокойной ночи». Я дождался, когда последняя кружка пива возымеет нужное действие, и тоже поднялся со стула. Шатаясь, проковылял по комнате и плюхнулся на софу. Интересно, думал я, закрывая глаза, что скажет Джина, увидев меня лежащим в ботинках на обтянутом льняной тканью диване.
Не прошло и пяти секунд, как я провалился в глубокий сон, а через десять — раздался тревожный звонок: ди-ли-ди-ди-ли… Еще десять секунд мне потребовалось, чтобы сообразить, что это звонит мобильник рэкетира. Я нажал на какую-то кнопку, надеясь, что правильно, и откашлялся. Я нажал правильно. В трубке раздался голос, и в тот же момент все мысли о том, кто были двое убитых, отступили на задний план.
— Эй, где вы там? Я тут сижу, как последний идиот, и не могу уйти! Слушайте, я, между прочим, тоже хочу спать. Вы не на дискотеку ли завалились? Если босс узнает… Ну, что там у вас? Я ничего не слышу…