Однако больше всего Джорджину радовало, что, пожалуй, впервые за последних семь лет она не уступила Дугласу и поддалась на его излюбленную уловку "как ты могла... после всего, что я для тебя сделал?" И тем не менее её разозлило, что Дуглас снова пустил в ход этот избитый прием. Но ещё больше разозлила её собственная реакция: видя Дугласа насквозь, она все же почувствовала себя виноватой. Это был чувствительный щелчок по её самолюбию.

В лучшие дни Джорджине удавалось убедить себя, что заслуга Дугласа в её стремительной карьере не столь уж велика. Что она сама всего добилась. В худшие дни она сознавала, что обязана Дугласу всем.

Он далеко не впервые пользовался этим приемом, всякий раз нанося ей удары ниже пояса. На мгновение Джорджину обуял безотчетный ужас - она вдруг вновь ощутила себя пациенткой психиатрической клиники; той самой, из которой её вытащил Дуглас.

Третий бокал шампанского уже не казался ей столь притягательным. Джорджина оставила на столе банкноту достоинством в двадцать фунтов, встала и решительно направилась к выходу.

По настоянию Дугласа Холлоуэя, стекла в его "Бентли-турбо"* (* дорогой легковой автомобиль компании "Роллс-Ройс") были затемненные, и теперь, когда Джон, его шофер, подруливал к боковому входу в "Террейс", это было как нельзя более кстати. Бекки, невидимая снаружи, уютно расположилась на заднем сиденье, обложенном фирменными пакетами из "Хэрродса"*

(* один из самых дорогих и фешенебельных универмагов в Лондоне) и "Харви Николза".

Дуглас устроился рядом с ней, захлопнул дверцу и взял Бекки за руку.