Кати подошла, заглянула в глаза оторопевшей Лиз, взяла за руку и ласково проговорила:

— Пойдем, дитя мое. Будем делать из тебя настоящую парижанку.

Вечер этого восхитительно многотрудного дня, пронесшегося калейдоскопом умопомрачительных бутиков, ателье, салонов красоты, завершился в театральной ложе, откуда было так хорошо видно и слышно обожаемого ею Рикардо Фольи.

В антракте Кати представила ей молодого человека, тощего, рыжего, как морковка, в круглых очках а-ля Джон Леннон.

— Знакомься, дитя мое, это твои тьютор, по-нашему говоря, наставник. Его зовут Алан Мак-Коркиндейл.

Имя пришлось повторить трижды, прежде чем Элизабет его запомнила.

Алан был смешной и смешливый, и они подружились с первой минуты.

После концерта они поужинали в «Амбрози», потом Алан отвез ее в отель и проводил до номера, того самого, что так поразил ее воображение днем.

— Приятных сновидений, юная леди. Спальни на втором этаже, выбирайте любую.

— Алан, постой...

— Что угодно юной леди? Сказочку на ночь?

— Где моя мама? — зевая, спросила Лиз.

— Кто? Ах, мама? — Алан посмотрел на часы. — Через одиннадцать минут ее теплоход отчаливает из марсельской гавани.

— Куда?

— На Мартинику. Ей там куплен домик, и назначено щедрое содержание — при условии, что она не вернется во Францию.

Лиз мимолетно удивилась равнодушию, с которым восприняла это известие.

Для нее началась новая жизнь, полная новых впечатлений и каждодневных открытий. Теперь она постоянно жила в двухэтажном «люксе». Оказалось, что кроме гостиной и двух уютных спаленок, здесь есть библиотека с новейшим домашним кинотеатром и множеством книг, в том числе и таких, которые ее старомодная, вульгарно-благопристойная мамаша не разрешала даже вносить в дом: