Самогон разогрел и расслабил, почему-то черные цыганки уже не казались опасностью.

— Почем гадаете?

— По деньгам, милый, по деньгам.

— А у меня и нет наших денег, только франки.

Цыганка внимательно посмотрела на Нила, опрокинула в золотозубую пасть остатки самогона.

— Тебе и так скажу, светлый ты, да и не побрезговал с нами посидеть. Давай руку.

Нил послушно протянул руку, цыганка подперла его ладонь своей — жилистой, с траурной каемочкой ногтей. Глядела долго, пристально.

— Эй, Маша, глянь-ка, — позвала товарку. Та придвинулась, глянула, свистнула тихонько.

Нилу сделалось не по себе.

— Ну что там, чавелы? Жить буду?

— Будешь, будешь, — рассеянно отозвалась высокая цыганка, о чем-то по-своему зашепталась с подругой. Нил разобрал лишь словечко «штар».

— Четыре, говоришь? Чего четыре? — прервал он цыганский диалог.

Высокая вскинулась, пристально взглянула в глаза.

— Откуда по-нашему знаешь, голубоглазый?

— Только счет знаю, девонька. До десяти.

— Ох, не прост ты, соколик, не прост. И ручка у тебя непростая... Дорожку видишь? — Она ткнула его в центр ладони. — А складочки поперек? Вот тебе и «четыре». На каждую по жене. Одна была, одна есть, две будут... Одна от Бога, одна от людей, одна от черта...

— А четвертая?

— Сам поймешь, как время подойдет...

— Ну-ну... Еще что-нибудь скажешь?

— Отчего не сказать, красавец, скажу... Кулачок левый сожми-ка. Покажи. Да не так, вот так.

Цыганка перевернула его кулак, посмотрела сверху на «улитку», образованную большим и указательным пальцами левой руки. Задумалась.

— Что? — Голос предательски дрогнул.

— Да оно... как лучше сказать-то... Вроде и беды много будет, да только каждая беда победой обернется. Не бойся ничего, яхонт мой, ангел сильный хранит тебя...