Тауэр оказался красивее, чем ожидал Ходкисс. Фотографии в путеводителе производили довольно мрачное впечатление. Увидев к тому же Букингемский дворец, мимо которого они проезжали, Ходкисс лишь утвердился в этом мнении.

Но белые каменные стены, окружённые ухоженным парком, сверкающим всеми оттенками зелени в ярких лучах летнего солнца под голубым безоблачным небом, скорее напоминали сказочный замок.

Когда машина остановилась, Ходкисс обратил внимание на силуэт башни, уже знакомый ему по иллюстрациям.

— Вот это и есть та самая Кровавая башня?

— Да, сэр, та самая, — не слишком любезно ответил тот, мрачновато усмехнулся и, запустив двигатель, уехал.

Какое-то время Ходкисс стоял, размышляя, не являются ли частые ссылки на «семантические различия» в разговорном этикете американцев и англичан лишь деликатным намёком на дурные манеры последних. Во всяком случае, после прилёта сюда такая мысль все чаще приходила ему в голову.

Не подозревая, что минуту назад он участвовал в традиционном обряде, Ходкисс поплёлся к воротам, уплатил за вход, толкнул турникет и, небрежно помахивая своей японской фотокамерой, направился к древним руинам. Но, в отличие от других туристов, он не останавливался по дороге, чтобы полюбоваться увитыми плющом стенами, поразмыслить о бренности земного бытия, творениях рук человеческих, злодействах, трагедиях и кровавых драмах, свидетелями которых были эти камни.

Ходкисс не видел стен, не чувствовал течения времени, аромата эпохи. Три слова пульсировали в его сознании, вели его, как путеводная звезда, манили, как волнующая дробь восточного барабана.