Я остановилась как вкопанная, и Харди, задержавшись, насмешливо улыбнулся:

– Либерти, не из-за тебя ли собаки так разошлись?

– Они не могут учуять страх, – ответила я, прикованная взглядом к углу обнесенного оградой двора, где рвались и метались с пеной у рта питбули.

– Ты же вроде говорила, что не боишься собак, – сказала Ханна.

– Обычных – не боюсь. Но злые бешеные питбули – совсем другое.

Харди рассмеялся. Он положил свою теплую руку мне на шею сзади и, успокаивая, сжал ее.

– Пойдем к мисс Марве. Она тебе понравится. – Харди снял солнечные очки и обратил на меня улыбающиеся голубые глаза. – Обещаю.

В фургоне сильно пахло табачным дымом, цветочной водой и еще чем-то вкусным из духовки. Казалось, каждого квадратного дюйма жилища коснулась рука художника. Расписанные вручную вентиляторы в крыше, сплетенные из акриловой пряжи крышки матерчатых коробок, рождественские узоры, вязаные коврики и всех размеров и форм холсты без рам с изображениями люпинов.

Посреди всего этого хаоса стояла полная маленькая женщина с начесом-муравейником идеальной формы. Волосы были выкрашены в какой-то красноватый цвет, аналогов которого я никогда не встречала в природе. Лицо женщины покрывала сетка мелких и глубоких морщин, которые находились в постоянном движении, подстраиваясь под ее оживленную мимику. Взгляд был живой и настороженный, как у ястреба. Мисс Марва, может, и была старой, но уж неповоротливой ее точно не назовешь.

– Харди Кейтс, – проскрежетала она огрубевшим от никотина голосом, – я ждала, что ты заберешь мои картины два дня назад.

– Да, мэм, – кротко сказал Харди.

– Ну, мальчик мой, и что ты скажешь в свое оправдание?

– Я был очень занят.