Я осторожно последовала за ним, представляя, как рассердилась бы мама, если бы узнала, что я пошла с незнакомым человеком.

– Это твой? – спросила я, утопая ногами в хрусткой бурой траве на пути к фургону.

– Я живу здесь с мамой, двумя братьями и сестрой, – ответил он через плечо.

– Многовато народу для четырнадцатифутового дома, – заметила я.

– Да, многовато. Я скоро должен переехать: здесь для меня нет места. Мама говорит, я так быстро расту, что скоро разнесу стены.

Мысль о том, что этому созданию еще предстоит расти вызывала почти опасение.

– И много тебе еще расти? – поинтересовалась я.

Парень, издав смешок, приблизился к крану, от которого тянулся пыльный серый садовый шланг. Несколькими проворными движениями открутив его, он пустил воду и взял шланг.

– Не знаю. Я уже почти всю свою родню перерос. Сядь-ка на нижнюю ступеньку и вытяни ноги.

Я повиновалась и опустила глаза на свои тощие икры, разглядывая темный детский пушок на ногах. Несколько раз я пробовала их брить, но эта процедура еще не вошла у меня в привычку. Я не могла не сравнить свои ноги с ногами светловолосой девочки, и меня захлестнула жаркая волна смущения.

Подступив ко мне со шлангом, Харди присел на корточки и предупредил:

– Возможно, чуть-чуть пощиплет, Либерти.

– Ничего, я... – Недоговорив, я от изумления выпучила глаза: – Откуда ты знаешь, как меня зовут?

Он чуть заметно улыбнулся:

– Твое имя написано у тебя сзади на ремне.

В тот год были популярны именные ремни, и я упросила маму заказать один такой для меня. Мы с ней выбрали светло-розовый кожаный ремень, где было красным цветом вытеснено мое имя.

Я резко вдохнула: Харди пустил на мои колени струю тепловатой воды, смывая с них кровь и песок. Это оказалось больнее, чем я ожидала, особенно когда он провел большим пальцем по нескольким застрявшим частичкам гравия, пытаясь отлепить их от моей распухшей коленки. Я поморщилась, он пробормотал что-то успокаивая меня, а затем заговорил, чтобы отвлечь: