— Что? — испуганно вскинула на пасынка глаза Бася.

— А что будто мы с отцом, такие-рассякие, тебя вот уже десять лет как хотим, так и пользуем… Представляешь, так отцу прямым текстом и заявила! И слово такое противное подобрала — пользуем! Я сам слышал.

— Глебка! Ну как тебе не стыдно? Чего ты повторяешь всякую ерунду!

— Так она сама так говорит! Я при чем? — возмущенно растопырил карие глазищи Глеб. — Если б она не говорила, я бы и не повторял!

— И что с того, что она так говорит! — не сдавалась Бася. — У нее просто характер такой… не из легких. Неуживчивый, своеобразный… Понимать же надо! А что в выражениях не стесняется, так этому тоже свое объяснение есть. Она меня таким способом любит, понимаешь? Способом нападения. А что делать — жизнь у них с мамой тяжелая была. Если бы тетя Дуня огрызаться не научилась, то, наверное, тоже овцой забитой около отца-деспота всю жизнь прожила, как мама. Ты знаешь, на самом деле тетя Дуня маму очень, очень жалела, хоть и ругала в письмах за беззубость на чем свет стоит. А когда я школу закончила, она сразу меня к себе позвала, в институт поступать. Чего тебе, говорит, в глухой провинции пропадать? Ну, я и поехала… Поступить не поступила, зато вас с отцом встретила и полюбила…

Последнее слово вдруг ни с того ни с сего застряло в горле, съежилось комком, ударило в нос так и не пролитыми слезами. Вот не зря говорят, что все исходящие из организма слезы выплакивать до конца надо, иначе они потом выскочат в самый неподходящий момент.

Тихо шмыгнув носом, она встала со стула, торопливо развернулась к плите, со звоном подняла крышку со сковородки с омлетом.

— Глебушка, ты добавки будешь? Давай еще, а?

— Нет. Я наелся. Ты только не реви, пожалуйста. Не надо.

— А я и не реву… С чего ты взял?

— Ой, да не держи меня за малолетку, мам! Что я, ситуацию не отражаю, по-твоему?