Едва они вошли в танцевальный зал, от толпы отделился Ройял Бертон.

– Эмори, дружище, рад видеть вас в обществе прелестной леди. Представьте меня, пожалуйста, – загнусавил он, растягивая слова, как и подобает уроженцу Новой Англии, что неприятно резануло слух Оливии.

Она привыкла к изящному ритму родной французской речи и певучему говору итальянцев, среди которых выросла, и не имела ничего против английского языка британских аристократов, а также мягко модулированного произношения, свойственного жителям прибрежных районов Виргинии, но не выносила гнусавости янки. К тому же внешность Бертона производила столь же малоприятное впечатление, как и его речь, – он был худой как скелет, с изъеденным оспой лицом землистого цвета. Впрочем, зубы у него вроде были свои, как и густые светло-каштановые волосы, аккуратно стянутые сзади черной атласной лентой.

Оливия присела в реверансе и одарила кавалера улыбкой. Как по команде, оркестр заиграл быстрый вальс, и Бертон пригласил даму на танец. Он оказался на удивление хорошим партнером, но гораздо ближе, чем следовало, прижимал девушку к себе, а когда наклонил голову и заговорил, Оливию обдало запахом виски.

– Если мне не изменяет память, вы родились во Франции, мадемуазель Сент-Этьен. Но у вас почти нет акцента.

– Мои родители эмигрировали сразу после революции, – пояснила Оливия, не вдаваясь в подробности насчет того, что ее мать вышла замуж без согласия родителей и была вынуждена тайно покинуть отчий дом, за что ее лишили наследства. – Я выросла в дороге, пока мы переезжали из страны в страну. Мое детство прошло большей частью в разъездах по Италии, а позже – по Англии. Когда моя семья приехала в Америку, мне было четырнадцать лет, так что, сами понимаете, изучение иностранных языков стало моей второй натурой.