Ее жизнь на пять долгих лет была лишена какой бы то ни было страсти, и она с ужасом обнаружила, как недостает ей волнения такого рода. Она пришла к выводу, что является более примитивной, чем себе представляла, и если этот яростный и требовательный напор и есть выражение любви Майка, то он ей нравится, и она готова откликнуться на него. Прижимаясь к нему, она ощущала, как все накопившее на душе выходит наружу, и от этого становится легче дышать. Сваливалась ноша тяжелой вдовьей доли и затворничества, в которое она загнала свое физическое «я». Кроме того, ей страшно льстило, что у нее, сорокапятилетней женщины, есть такой молодой мужчина, готовый обладать ею или умереть.

Венеция настояла на том, чтобы он отпустил ее. Она положила лед в миксер и приготовила коктейль, затем пригласила его сесть рядом на диван и выкурить сигарету.

Конечно, они не отправились на шоу, и Майк порвал билеты. Они не пошли также обедать, пока часы не пробили десять, увлеченные разговором, хотя Майк и предпринимал периодически попытки заняться любовью, но она всякий раз останавливала его, приговаривая:

– Я буду упрямой, дорогой. Мы должны сохранять благоразумие.

Его голубые глаза смеялись над ней.

– Почему?

– Не будь глупым, Майк. Мы не можем броситься в пучину, не будучи уверенными, что выберемся из нее.

Он осушил бокал и сказал:

– Я только хотел повести тебя в магистрат или в церковь… куда угодно… если ты согласна выйти за меня замуж.

Венеция, принявшаяся за второй коктейль, почувствовала, как учащенно забилось ее сердце, и тихо спросила:

– Майк, ты серьезно предлагаешь мне выйти за тебя замуж?

– А как ты думаешь? Я люблю тебя. Конечно же, я хочу жениться на тебе.

– Майк… ты уверен, что не сошел с ума?

– О, сошел… из-за тебя. Я прошу тебя стать моей женой, как только все будет улажено, дорогая.

Это было началом их двухчасового противоборства. Венеция приводила всевозможные доводы против их женитьбы. Разумеется, она не хотела поступать так, выставляя напоказ свои чувства и препарируя их, оставаясь обнаженной под изучающим взглядом Майка, пытаясь лишить его иллюзий. Но она пошла на это, поскольку ею руководил долг. Она вновь и вновь повторяла о своем возрасте, пока, наконец, Майк не вскочил весь белый и резко не проговорил: