Воспоминания, которые она весь день усилием воли отгоняла от себя, вдруг нахлынули разом, как прилив. Она облокотилась на цветочный ящик и обхватила себя руками за плечи. Все равно от себя не убежишь. Она достаточно окрепла после болезни, а значит, уже может без страха взглянуть правде в лицо. Слабость и ужас вызывали в ней тени прошлого. Доркас почувствовала предательскую дрожь в коленях. Ей трудно давались наставления, которыми напутствовал ее лечащий врач, говоривший, что нельзя прятаться от своих кошмаров, а лучше встречать их открыто и храбро гнать прочь. Когда Джино не стало, никаких реальных причин для страхов вроде бы уже не осталась. Но он остался жить в памяти знавших его. Он жив в сердце Фернанды. Да и Доркас одолевают неотвязные воспоминания, не дающие жить спокойно. Бет тоже иногда вспоминала отца, что особенно пугало Доркас.

Существовала масса причин, из-за которых жизнь с Джино сделалась невыносимой. Она и раньше подозревала, что некоторые произведения искусства, проходившие через руки Джино, были приобретены незаконным путем, и этим подозрениям суждено было превратиться в уверенность. У нее до сих пор перед глазами стояла сцена, когда она опрометчиво выложила ему все, что думала по этому поводу. Он пришел домой поздно, она уже собиралась ложиться спать. Тут-то она и высказала ему все, а он стоял около столика и смеялся ей в глаза, издеваясь над ее праведным гневом.

Пальцы Доркас судорожно вцепились в шероховатую поверхность ящика, но она упрямо продолжала вспоминать.

Зеркало отражало восхищенный взгляд Джино. Он очень любил, когда она приходила в ярость, считая, что ей это идет. Ее возмущение только раззадоривало, распаляло и возбуждало Джино. В такие минуты он любил ее. Джино любил подчинять непокорных, ему не нравились бессловесные овцы. С ними ему было неинтересно. Зеркало перехватило взметнувшуюся руку в жесте, заставлявшем Доркас холодеть.