– Мой отец давно умер, и теперь я здесь управляющий.

Сочувствуя ему, Томазина положила руку ему на плечо.

Ее прикосновение обожгло его пламенем, хотя она была в перчатке, а он – в рубашке. Огонь побежал по его жилам, но когда он заговорил, тон у него был ледяной как февральская ночь.

– Томазина, тебе надо было остаться в Лондоне.

Она сняла руку, и пальцы сжала в кулак.

– Разве здесь не следуют обычаю давать кров путешественникам? Даже чужие люди надеются получить кровать.

– Только не бродяги и не цыгане.

– Я – ни то, ни другое.

– Женщина, путешествующая в одиночестве?

Он усмехнулся, как бы договаривая остальное, и смерил ее взглядом, словно оценивая ее женские прелести, унаследованные от Лавинии.

– С какой стати ты меня обижаешь?

Разозлившись, Томазина с гордо поднятой головой зашагала к воротам.

Ник догнал ее.

– Миссис Раундли на верхней веранде, – сказал он, беря у нее саквояжи. – Если ты хочешь с ней поговорить, я тебя провожу.

Томазина старалась одолеть страх, следуя за Ником через огромный холл и вверх по винтовой лестнице. Она никак не ожидала от него такой встречи, отчего ее страх лишь усилился. Еще не начиная своего путешествия, она знала, что в ее воспоминаниях много провалов, а теперь ей пришло в голову, что они имеют какой-нибудь ужасный смысл.

Она и ее мать были счастливы в Кэтшолме. Разве нет?

На верхней веранде сидели в кружок четыре женщины: две благородные дамы за вышиванием и две, по-видимому, служанки – юная утомленная девица в простеньком платье и старуха в черном. Все они молчали.

Фрэнси Раундли была все такой же маленькой и толстой, какой запомнила ее Томазина, разве лишь ссутулилась, чего не было девять лет назад. Она наклонилась над какой-то тонкой работой, размышляя над рисунком из черного шелка и золота по кремовому полотну, и ничего не замечала вокруг.