Жанне трудно было дышать. Грудь ее сковал холод, сердце оглушительно билось. Казалось, прошлое тяжким бременем легло ей на плечи. Это было похоже на наказание, которому ее подвергли в обители Сакре-Кер, заставив стоять посреди кельи с каменными жерновами, подвешенными на цепи, наброшенной на шею.

— Готова ли ты покаяться, Жанна Катрин Алексис дю Маршан? — строго спросила сестра Мария-Тереза.

— Да, — прошептала она, поскольку молчание наказывалось более строго, чем признание грехов.

— Ты прелюбодействовала?

Какое ужасное слово! Но что может знать эта монахиня с суровым ликом о физической радости и восторгах любви?

— Да.

— Ты предавалась похоти?

Да, прости ее Господи. Она и сейчас видела сны, полные страстных мечтаний.

— Да.

— Ты родила ублюдка?

Жанна положила руки на свой плоский живот, ощутив пугающую пустоту.

— Да, — сказала она, не поднимая головы.

Камни более не отягощали ее плечи, но воспоминания о них были живы, как и бремя вины, сожалений и горя.

Что Дуглас делает в Эдинбурге?

Даже сидя он казался высоким, с широкими плечами и гибкой мускулистой фигурой. Взгляд голубых глаз оставался непроницаемым, но ямочка на щеке свидетельствовала о том, что ему свойственно порой улыбаться.

Но не ей.

Мальчик, Дэвис, что-то говорил, и Жанна заставила себя улыбнуться, сознавая, что он ждет ответа. Может, все это сон и ее подопечный — лишь один из его участников?

Но стена, к которой она на мгновение прислонилась, была вполне реальной, как и благоухание цветов в холле и тепло детской ладошки в ее руке.

«Прошу тебя, Господи, пусть он окажется призраком».

Впервые за долгие годы Жанна обратилась к Всевышнему, хотя и понимала всю тщетность своей мольбы. В монастыре Бог не спас ее от сестры Марии-Терезы. Да и Дуглас, сидевший в нескольких шагах от нее, был слишком реальным для призрака.