В шесть часов вечера я поняла, что это конец.

Сначала у меня была призрачная надежда, что он заболел и остался дома. Домой я ему звонила, там никого не было. Потом я надеялась, что он придет на работу после обеда, но время шло, а «после обеда» все никак не наступало. Тогда я не выдержала и позвонила в издательство. На просьбу позвать к телефону Емельянова бодрый женский голос отрапортовал, что он с утра был, но в обед уехал и сказал, что больше не появится…

Вот, собственно, и все… Мобильник был по-прежнему недоступен.

Всю ночь я пытался примирить себя с мыслью о предстоящем переломе в жизни. Строил блестящие перспективы, от которых резало глаза и сосало под ложечкой. Дважды вставал и читал в Нете. как у них там в Германии. И только к утру в голову пришла простая мысль – а с чего я взял, что мной заинтересуются? Английский у меня неплох, потому что половина наших книг – переводная, а вот немецкий… Я, конечно, люблю на вечеринках раз пять подряд исполнить «Августина» вперемежку с криками «партизанен! пуф-пуф!», но назвать это знанием языка трудновато. Мысль успокоила настолько, что в издательство я попал уже после обеда.

– Опаздываем? – уточнил директор, отлавливая меня у вешалки.

– Плохо себя чувствую, – ответил я, и был абсолютно искренен.

Директор прищурил левый глаз, видимо, выстроил в уме картину проведенного мной бурного вечера и покровительственно похлопал меня по плечу. Я напрягся. Терпеть не могу панибратства. Одно дело, когда я Людочку чмокну на прощание, другое – когда шеф начинает демонстрировать свою демократичность и хорошее настроение.

Причина директорского благодушия выяснилась быстро: шеф собирался свалить в неведомые дали до конца недели. Это было очень кстати – встреча с немцами была назначена на завтра на три часа.