Но мне не повезло. Через десять минут, как раз когда я одной рукой запихивала Айво в рот последнюю ложку готового завтрака, а другой разгружала посудомоечную машину, в дверном проходе появилась голубая полосатая пижама. Гарри зевнул, потянулся и почесал репу, словно медведь-великан.

– У-у-у-у, ну дела. Что-то у меня с животом. – Он осторожно похлопал по пузу. Это был обычный эвфемизм Гарри, которым он обозначал тяжкое похмелье. – Что это ты так рано оделась?

– Разве? – с виноватым видом ответила я. – Ну, знаешь, я просто подумала: такое чудесное утро, прогуляюсь-ка я с Айво в парк.

Он недоверчиво заворчал и опустился на стул. И стал сидеть и ждать, пока его обслужат. Я сделала чашку кофе и поставила перед ним.

– У меня такое противное чувство, будто я опозорился, – промямлил он, помешивая кофе. – Вроде припоминаю, что вчера я был не в себе.

– Ничего особенного, – беспечно произнесла я.

– У него опять слюна течет, – вдруг проговорил Гарри, и скорчил отвратительную мину. – Господи, Рози, это омерзительно, прямо по подбородку. Сделай же что-нибудь!

Я взяла из раковины тряпку и вытерла лицо Айво. Гарри сидел на месте, онемев от ужаса. Я подняла Айво со стульчика.

– Всего лишь капля молока! Бога ради, Гарри. Когда Айво родился, Гарри был в восторге. Сын, наследник трона Гарри Медоуза, династии, владеющей домиком с общей стеной на Меритон-роуд, – чего еще желать мужчине? От радости Гарри пришел в состояние эйфории, он поднимал тосты за свои гены, свою мужскую силу, великолепное оснащение, поздравлял себя – и даже поздравил меня, всего один раз. Но мрачная реальность воспитания ребенка явно пришлась ему не по вкусу.