— Все мы уже не раз совершали ошибки, — ответил Андре де Вийяре, — и я уверяю тебя, перспектива прожить всю оставшуюся жизнь в нужде и лишениях — отличный стимул, для того чтобы совершить еще одну.

— Это безумие! Абсолютное безумие! — В голосе Керка Хорнера не слышалось и тени сомнения. — И все же придется, видимо, помочь тебе, хотя чутье мне и подсказывает, что делать этого ни в коем случае не следует.

— Ты пообещал помогать мне еще до того, как мы сели на корабль, так что теперь не сможешь отказаться, — возразил Андре. — Ну, так каковы же наши планы?

Керк Хорнер еще раз выглянул в иллюминатор. За гаванью виден был город Порт-о-Пренс, а еще дальше, за городом, вздымались горные вершины, сине-багровые, грозные и мрачные даже в ослепительном сиянии жаркого южного солнца.

Все остальное было ярко-зеленым, будто лакированным; на фоне этой великолепной блестящей зелени белые домики в отдалении словно светились; такая необыкновенная, сверкающая белизна невозможна была бы ни в одном другом климате.

— Единственное, что ты должен сейчас делать, — сказал Керк, — это оставаться на судне до тех пор, пока мне не удастся связаться с одним человеком; думаю, он поможет тебе в твоей безумной затее, так что ты сможешь всласть подразнить гусей.

— Кто он? — спросил Андре.

— Его зовут Жак Дежан, он мулат. Андре де Вийяре уже видел мулатов в Америке. Керк объяснил ему, что на Гаити мулаты презирают негров, а негры ненавидят мулатов почти так же, как белых.

Керк был прав — со стороны француза было отчаянным, невероятным, невозможным безумием проникнуть на Гаити в такой момент.

Жан-Жак Дессалин, командующий гаитянской армией, известный массовыми чудовищно жестокими убийствами французских плантаторов и почти всего белого населения на острове, провозгласил себя в прошлом году императором Гаити.

Когда закончились пышные празднества в честь принятия Декларации Независимости, одним из первых его указов был указ о необходимости новой формы для солдат его армии.